Доверие

На протяжении всей жизни очень многое может происходить впервые. Первая надежда, первое разочарование, первое падение, первая вера и первое воскрешение. Это касается таких сфер, как дружба, любовь, творчество… А затем уже вместе со всем жизненным багажом приходят сила, опыт и воля.

Так было и у Люси. Если чему-то суждено было случиться, то оно случалось просто так, без какой-то явной причины. Проучившись до десятого класса, одноклассницы Люся Гурченко и Мила Гитштейн были совершенно разными людьми, относившиеся друг к другу довольно равнодушно. И тут, ни с того ни с сего, они стали самыми близкими людьми. Кто их сблизил? Кто совершил это толчок? Наверное, просто время подошло… Они даже родились в один и тот же день — 12 ноября 1935 года.

— Одним словом, сестры! И в один день родились, и даже в один год! Вот чудеса! Милашка, это неспроста! Какая-то сила есть! — говорил Марк Гаврилович Люсиной подружке.

А ведь он был прав. Люся с детства мечтала о брате или сестре. А Мила стала для нее практически родным человеком. Да и не только для нее. Вся ее семья воспринимала подругу дочери как свое чадо. Мама Леля ласково называла девочку Милкинсом, а папа — Милашкой. Бывало, он гладил ее по голове и приговаривал:

— Ишь ты какая! Какие у тебя волосы! Как у медведя! А нашей Люськи, как у воробья!

Их дружба была особенной. Пожалуй, одно только слово могло охарактеризовать всю ее сущность. Это слово — доверие. Как здорово, когда есть уверенность в человеке, уверенность в том, что он никогда не соврет, не предаст. Тогда живется широко и спокойно, а дружба не зависит и не колеблется ни от чего. Тогда отношения всегда на первом плане, а все остальное не имеет значения.

До 1954 года все харьковские школы были раздельными. На школьные вечера нередко приглашали мальчиков из другой школы. Это было событие! Но папа, Марк Гаврилович, категорически запрещал дочери общаться с мальчиками. Ни о какой дружбе не могло быть и речи!

— Это, дочурка, пустое дело! Сначала тебе надо выучиться. Как только получишь образование — сама себе жениха выберешь. У тебя еще столько их будет, что до самого Киева не переставишь! Я вот не слушал своего батьку, гулял с девками… Эх… — поучал Люсю отец.

После таких папиных слов Люся сразу же представляла целую вереницу поклонников. Но на данный момент ее пока не было. Появился только один и то на двоих с Милой. Его звали Толик. Они познакомились на школьном вечере, после которого он проводил Люсю и Милу домой. Так они и шли «борзой тройкой» — Толик посередине, а девочки по бокам. Их общение не закончилось и после того вечера — они подружились. Так и продолжалось. Сначала надо проводить домой Люсю, а потом Милу. Милашку родители за дружбу с мальчиками не ругали, поэтому, подходя к своему дому, Люся быстренько становилась рядом с подружкой, мол, Толик больше гуляет с ней, с Милочкой. И родители уже не могли ни к чему придраться.

А Толику было весело с девчонками. Он не пропускал ни одного «свидания». На встречу Мила и Люся всегда приходили заранее и, спрятавшись за деревом или каким-нибудь зданием, ждали прихода «жениха», а когда тот приходил, они специально пережидали несколько минут, мол, опоздали… Потом, конечно, извинялись, но интригу сохраняли. В общем, «тройка» наслаждалась обществом друг друга. Люся с Милой то и дело что-то очередное выдумывали, что-то инсценировали, читали по ролям модные стишки, зачитывали заранее подготовленные монологи, веселились. А Толик в основном молчал или громко смеялся, глядя на смешных подруг.

— Прекратите мне эту «тройку»! — возмущался Люсин папа.

Но встречи все равно продолжались. И вот однажды, друзья по привычке провожали Люсю домой. У порога дома ее ожидал папа. Люся подозревала, что он опять начнет говорить. Толик, увидев выражение лица Марка Гавриловича, поспешно пожал подружкам руки и шмыгнул в ближайший переулок. Милочка, подходя ближе к дому начала что-то тараторить, стараясь Люсиному отцу «заговорить зубы». И тут он вынул из кармана своего пиджака деревянную скалку и прошипел:

— Ну, девки, я вас просил! Я предупреждал прекратить эту «тройку»! Все! Мое терпение лопнуло! Я за себя не отвечаю! Теперь берегитесь!

Люся и Мила, взявшись за руки, побежали прочь со двора, минуя соседский палисадник и оградку. А Марк Гаврилович — за ними. Он без труда перепрыгнул все препятствия. И тут Люся оцепенела: рядом нет Милы. Побег потерял всякий смысл. Даже папа остановился. Казалось, что он уж и позабыл, зачем гнался за девочками.

— А куда Милашка делась? Как сквозь землю провалилась! Люська, вот она! А Милашка? — недоумевал Марк Гаврилович.

— Простите нас! Мы больше не будем! тонким голосочком пропищала, словно из-под земли, Мила.

— Милашка! Где ты?

— Я боюсь, Марк Гаврилович!

А пряталась она в канализационном люке.

— Да, что ты, в самом деле? А ну давай, выходи оттуда!

— Я вас боюсь!

— Милашка, да я пошутил! У меня ничего в руках нет! Это я, чтобы вас напугать! оправдывался испуганный отец.

В тот же вечер сам Марк Гаврилович «получил» от своей Лели:

— Это что же ты надумал вытворять? Вот придет завтра Милин отец! Она в жизни такого не видывала! Вот он тебе устроит!

Папа Милочки, разумеется, не пришел. Он даже не узнал ни о чем. Ведь она была настоящей подругой. К тому же, она прекрасно понимала, что Люсин папа относится к ней, как к родной дочери и точно также, по-отечески, ее наставляет. Даже спустя годы, когда у них у самих были дочки, папа все равно не разрешал возвращаться после одиннадцати вечера.

Когда вся семья Гурченко перебралась в Москву, первым делом, что сделал Марк Гаврилович в столичной квартире,- это самостоятельно прорубленные в стене дырки и петли. С этого момента входную дверь всегда подпирал тяжелый железный лом.

Однажды в гости наведалась Милочка. В тот день Люся не ночевала дома, а гостья ушла по своим делам. Домой она вернулась гораздо позже одиннадцати.

— Ну, где можно так долго ходить? Какие такие подруги? Какие дела могут быть в двенадцать часов ночи? Посидела, поточила лясы и все! Быстренько домой! Я тут сижу, жду ее, значит, волнуюсь… — ворчал Марк Гаврилович, нарочно медленно открывая все замки.

— У меня же есть ключи! Зачем вы запираете дверь на все эти железки? — говорила утомленная ожиданием у двери Мила.

— Ишь, ты какая! Это, брат, тебе не Харьков! Это столица! Здесь столько разного народа живет! Нет уж, деточка моя, свое добро надо уметь беречь!